http://

Помню, что масштаб сьёмок был большой - танки, декорации, огонь и пр.

Какой фильм?

описывает места где мы сейчас живём, людей и прочие вещи. А читать 23-х летнего молодого человека, попавшего в эти места аж в 1789 году, т.е. за 10 лет до рождения Пушкина А.С. очень занимательно и я открываю для себя столько нового, да и вообще заново открываю для себя землю, на которой сейчас живу и на которой уже родились мои дети...

Полный текст книги можно прочитать по следующей ссылке: http://readr.ru/niko...estvennika.html

«Письма русского путешественника», Николай Карамзин

Мемель, 15 июня 1789

Я ожидал, что при въезде в Пруссию на самой границе нас остановят; однако ж этого не случилось. Мы приехали в Мемель в одиннадцатом часу, остановились в трактире – и дали несколько грошей осмотрщикам, чтобы они не перерывали наших вещей.

Город невелик; есть каменные строения, но мало порядочных. Цитадель очень крепка; однако ж наши русские умели взять ее в 57 году.

Мемель можно назвать хорошим торговым городом. Курляндский гаф, на котором он лежит, очень глубок. Пристань наполнена разными судами, которые грузят по большей части пенькою и лесом для отправления в Англию и Голландию.

Из Мемеля в Кенигсберг три пути; по берегу гафа считается до Кенигсберга 18 миль, а через Тильзит – 30: большая розница! Но извозчики всегда почти избирают сей последний путь, жалея своих лошадей, которых весьма утомляют ужасные пески набережной дороги. Все они берут здесь билеты, платя за каждую лошадь и за каждую милю до Кенигсберга. Наш Габриель заплатил три талера, сказав, что он поедет берегом. Мы же в самом деле едем через Тильзит; но русский человек смекнул, что за 30 миль взяли бы с него более, нежели за 18! Третий путь водою через гаф самый кратчайший в хорошую погоду, так что в семь часов можно быть в Кенигсберге. Немцы наши, которые наняли извозчика только до Мемеля, едут водою, что им обоим будет стоить только два червонца. Габриель уговаривал и нас с италиянцем – с которым обыкновенно говорит он или знаками, или через меня – ехать с ними же, что было бы для него весьма выгодно, но мы предпочли покойное и верное беспокойному и неверному, а в случае бури и опасному.

За обедом ели мы живую, вкусную рыбу, которою Мемель изобилует; а как нам сказали, что прусские корчмы очень бедны, то мы запаслись здесь хорошим хлебом и вином.

Теперь, милые друзья, время отнести письмо на почту; у нас лошадей впрягают.

Что принадлежит до моего сердца… благодаря судьбе! оно стало повеселее. То думаю о вас, моих милых, – но не с такою уже горестию, как прежде, – то даю волю глазам своим бродить по лугам и полям, ничего не думая; то воображаю себе будущее, и почти всегда в приятных видах. – Простите! Будьте здоровы, спокойны и воображайте себе странствующего друга вашего рыцарем веселого образа! -

Корчма в миле за Тильзитом,

17 июня 1789, 11 часов ночи

Все вокруг меня спит. Я и сам было лег на постелю; но, около часа напрасно ожидав сна, решился встать, засветить свечу и написать несколько строк к вам, друзья мои!

Я рад, что из Мемеля не согласился ехать водою. Места, через которые мы проезжали, очень приятны. То обширные поля с прекрасный хлебом, то зеленые луга, то маленькие рощицы и кусты, как будто бы в искусственной симметрии расположенные, представлялись глазам нашим. Маленькие деревеньки вдали составляли также приятный вид. «Qu'il est beau, ce pays-ci!» (Какая красивая местность! (франц.). – Ред.) – твердили мы с италиянцем.

Вообще, кажется, земля в Пруссии еще лучше обработана, нежели в Курляндии, и в хорошие годы во всей здешней стороне хлеб бывает очень дешев; но в прошедший год урожай был так худ, что правительству надлежало довольствовать народ хлебом из заведенных магазинов. Пять, шесть лет хлеб родится хорошо; в седьмой год – худо, и поселянину есть нечего – оттого, что он всегда излишно надеется на будущее лето, не представляя себе ни засухи, ни града, и продает все сверх необходимого. – Тильзит есть весьма изрядно выстроенный городок и лежит среди самых плодоноснейших долин на реке Мемеле. Он производит знатный торг хлебом и лесом, отправляя все водою в Кенингсберг.

Нас остановили у городских ворот, где стояли на карауле не солдаты, а граждане, для того что полки, составляющие здешний гарнизон, не возвратились еще со смотру. Толстый часовой, у которого под брюхом моталась маленькая шпажонка, подняв на плечо изломанное и веревками связанное ружье, с гордым видом сделал три шага вперед и престрашным голосом закричал мне: «Wer sind Sie? Кто вы?» Будучи занят рассматриванием его необыкновенной физиогномии и фигуры, не мог я тотчас отвечать ему. Он надулся, искривил глаза и закричал еще страшнейшим голосом: «Wer seyd ihr?» (Кто вы такие? (нем.). – Ред.) – гораздо уже неучтивее! Несколько раз надлежало мне сказывать свою фамилию, и при всяком разе шатал он головою, дивясь чудному русскому имени. С италиянцем история была еще длиннее. Напрасно отзывался он незнанием немецкого языка: толстобрюхий часовой непременно хотел, чтоб он отвечал на все его вопросы, вероятно с великим трудом наизусть вытверженные. Наконец я был призван в помощь, и насилу добились мы до того, чтобы нас пропустили. – В городе показывали мне башню, в разных местах простреленную русскими ядрами.

В прусских корчмах не находим мы ни мяса, ни хорошего хлеба. Француженка делает нам des oeufs au lait, или русскую яичницу, которая с молочным супом и салатом составляет наш обед и ужин. Зато мы с италиянцем пьем в день чашек по десяти кофе, которое везде находили.

Лишь только расположились мы в корчме, где теперь ночуем, услышали лошадиный топот, и через полминуты вошел человек в темном фраке, в пребольшой шляпе и с длинным хлыстом; подошел к столу, взглянул на нас, – на француженку, занятую вечерним туалетом; на италиянца, рассматривавшего мою дорожную ландкарту, и на меня, пившего чай, – скинул шляпу, пожелал нам доброго вечера и, оборотясь к хозяйке, которая лишь только показала лоб из другой горницы, сказал: «Здравствуй, Лиза! Как поживаешь?»

Лиза (сухая женщина лет в тридцать). А, господин поручик! Добро пожаловать! Откуда? Откуда?

Поручик. Из города, Лиза. Барон фон М* писал ко мне, что у них комедианты. «Приезжай, брат, приезжай! Шалуны повеселят нас за наши гроши!» Черт меня возьми! Если бы я знал, что за твари эти комедианты, ни из чего бы не поехал.

Лиза. И, ваше благородие! Разве вы не жалуете комедии?

Поручик. О! Я люблю все, что забавно, и переплатил в жизнь свою довольно полновесных талеров за доктора Фауста с Гансом Вурстом (Доктор Фауст, по суеверному народному преданию, есть великий колдун и по сие время бывает обыкновенно героем глупых пиес, играемых в деревнях или в городах на площадных театрах странствующими актерами. В самом же деле Иоанн Фауст жил как честный гражданин во Франкфурте-на-Майне около середины пятого-надесять века; и когда Гуттенберг, майнцский уроженец, изобрел печатание книг, Фауст).

Лиза. Ганс Вурст очень смешон, сказывают. – А что играли комедианты, господин поручик?

Поручик. Комедию, в которой не было ничего смешного. Иной кричал, другой кривлялся, третий таращил глаза, а путного ничего не вышло.

Лиза. Много было в комедии, господин поручик?

Поручик. Разве мало дураков в Тильзите?

Лиза. Господин бургомистр с сожительницею изволил ли быть там?

Поручик. Разве он из последних? Толстобрюхий дурак зевал, а чванная супруга его беспрестанно терла себе глаза платком, как будто бы попал в них табак, и толкала его под бок, чтобы он не заснул и перестал пялить рот.

Лиза. То-то насмешник!

Поручик (садясь и кладя свою шляпу на стол подле моего чайника). Um Vergebung, mein Herr! Простите, государь мой! – Я устал, Лиза. Дай мне кружку пива. Слышишь ли?

Лиза. Тотчас, господин поручик.

Поручик (вошедшему слуге своему). Каспар! Набей мне трубку. (Оборотясъ к француженке.) Осмелюсь спросить с моим почтением, жалуете ли вы табак?

Француженка. Monsieur! – Qu'est ce qu'il demande, Mr. Nicolas? (О чем он спрашивает, мосье Никола? (франц.). – Ред.

) (Так она меня называет.)

Я. S'il peut fumer? (Можно ли ему курить? (франц.). – Ред.) – Курите, курите, господин поручик. Я вам за нее отвечаю.

Француженкa. Dites qu'oui (Скажите, что можно (франц.). – Ред.).

вместе с ним пользовался выгодами сего изобретения. По смерти Гуттенберговой Фауст взял себе в помощники своего писаря, Петра Шоиффера, который искусство книгопечатания довел до такого совершенства, что первые вышедшие книги привели людей в изумление; и как простолюдины того века припысывали действию сверхъестественных сил все то, чего они изъяснить не умели, то Фауст провозглашен был сообщником дьявольским, которым он слывет и поныне между чернию и в сказках. – А Ганс Вурст значит на площадных немецких театрах то же, что у италиянцев арлекин.

Поручик. А! Мадам не говорит по-немецки. Жалею, весьма жалею, мадам. – Откуда едете, если смею спросить, государь мой?

Я. Из Петербурга, господин поручик.

Поручик. Радуюсь, радуюсь, государь мой. Что слышно о шведах, о турках?

Я. Старая песня, господин поручик; и те и другие бегают от русских.

Поручик. Черт меня возьми! Русские стоят крепко. – Скажу вам по приязни, государь мой, что если бы король мой не отговорил мне, то давно бы я был не последним штаб-офицером в русской службе. У меня везде не без друзей. Например, племянник моя служит старшим адъютантом у князя Потемкина. Он ко мне обо всем пишет. Постойте – я покажу вам письмо его. Черт меня возьми! Я забыл его дома. Он описывает мне взятие Очакова. Пятнадцать тысяч легло на месте, государь мой, пятнадцать тысяч!

Я. Неправда, господин поручик.

Поручик. Неправда? (С насмешкою.) Вы, конечно, сами там были?

Я. Хоть и не был, однако ж знаю, что турков убито около 8000, а русских 1500.

Поручик. О! Я не люблю спорить, государь мой; а что знаю, то знаю. (Принимаясь за кружку, которую между тем принесла ему хозяйка.) Разумеете ли, государь мой?

Я. Как вам угодно, господин поручик.

Поручик. Ваше здоровье, государь мой! – Ваше здоровье, мадам! – (Италиянцу.) Ваше здоровье! – Пиво изрядно, Лиза. – Послушайте, государь мой! – Теперь вы называете меня господином поручиком: для чего?

Я. Для того, что хозяйка вас так называет.

Поручик. Скажите: оттого, что я (надев шляпу) поклонился моему королю – и безвременно пошел в отставку. А то теперь говорили бы вы мне (приподняв шляпу); «Господин майор, здравствуйте!» (Допивая кружку.) Разумеете ли? Черт меня возьми, если я не по уши влюбился в свою Анюту! Правда, что она была как розовая пышка. И теперь еще не худа, государь мой, даром что уже четверых принесла мне. – Лиза! скажи, какова моя Анюта?

Лиза. И, господин поручик! Как будто вы сами этого не знаете! Чего говорить, что пригожа! – Скажу вам смех, господин поручик. Как вы на святой неделе вечером проехали в город, ночевал у меня молодой господин из Кенигсберга – правду сказать, барин добрый и заплатил мне честно за всякую безделку. Кушать он много не спрашивал.

Поручик. Ну где же смех, Лиза?

Лиза. Так этот добрый господин стоял на крыльце и увидел госпожу поручицу, которая сидела в коляске на правой стороне, – так ли, господин поручик.

Поручик. Ну что же он сказал?

Лиза. «То-то баба!» – сказал он. Ха! ха! ха!

Поручик. Видно, он неглуп был. Ха! ха! ха!

Я. Итак, любовь заставила вас идти в отставку, господин поручик?

Поручик. Проклятая любовь, государь мой. – Каспар, трубку! – Правда, я надеялся на хорошее приданое. Мне сказали, что у старика фон Т* золотые горы. «Девка добра, – думал я, – дай, женимся!» Старик рад был выдать за меня дочь свою: только она никак не хотела идти за служивого. «Мамзель Анюта! – сказал я. – Люблю тебя как душу; только люблю и службу королевскую». На миленьких ее глазенках навернулись слезы. Я топнул ногою и – пошел в отставку. Что же вышло! На другой день после свадьбы любезный мой тестюшка вместо золотых гор наградил меня тремя сотнями талеров. Вот тебе приданое! – Делать было нечего, государь мой. Я поговорил с ним крупно, а после за бутылкою старого реинского вина заключил вечный мир. Правду сказать, старик был добросердечен – помяни бог его душу! Мы жили дружно. Он умер на руках моих и оставил нам в наследство дворянский дом.

Но перервем разговор, который занял уже с лишком две страницы и начинает утомлять серебряное перо мое (Все свои замечания писал я в дороге серебряным пером.). Словоохотный поручик до десяти часов наговорил с три короба, которых я, жалея Габриелевых лошадей, не возьму с собою. Между прочим, услышав, что я из Кенигсберга поеду в публичной коляске, советовал мне: 1) запять место в середине и 2) если будут со мной дамы, потчевать их во всю дорогу чаем и кофе. В заключение желал, чтобы я путешествовал с пользою, так, как известный барон Тренк, с которым он будто бы очень дружен. – Господин поручик, всунув свою трубку в сапог, сел на коня и пустился во всю прыть, закричав мне: «Счастливый путь, государь мой!»

Чего не напишешь в минуты бессонницы! – Простите до Кенигсберга! -

Кенигсберг, июня 19, 1789

Вчера в семь часов утра приехал я сюда, любезные друзья мои, и стал вместе с своим сопутником в трактире у Шенка.

Кенигсберг, столица Пруссии, есть один из больших городов в Европе, будучи в окружности около пятнадцати верст. Некогда был он в числе славных ганзейских городов. И ныне коммерция его довольно важна. Река Прегель, на которой он лежит, хотя не шире 150 или 160 футов, однако ж так глубока, что большие купеческие суда могут ходить по ней. Домов считается около 4000, а жителей 40 000 – как мало по величине города! Но теперь он кажется многолюдным, потому что множество людей собралось сюда на ярманку, которая начнется с завтрашнего дня. Я видел довольно хороших домов, но не видал таких огромных, как в Москве или в Петербурге, хотя вообще Кенигсберг выстроен едва ли не лучше Москвы.

Здешний гарнизон так многочислен, что везде попадаются в глаза мундиры. Не скажу, чтобы прусские солдаты были одеты лучше наших; а особливо не нравятся мне их двуугольные шляпы. Что принадлежит до офицеров, то они очень опрятны, а жалованья получают, выключая капитанов, малым чем более наших. Я слыхал, будто в прусской службе нет таких

молодых офицеров, как у нас; однако ж видел здесь по крайней мере десять пятнадцатилетних. Мундиры синие, голубые и зеленые с красными, белыми и оранжевыми отворотами.

Вчера обедал я за общим столом, где было старых майоров, толстых капитанов, осанистых поручиков, безбородых подпоручиков и прапорщиков человек с тридцать. Содержанием громких разговоров был прошедший смотр. Офицерские шутки также со всех сторон сыпались. Например: «Что за причина, господин ритмейстер, что у вас ныне и днем окна закрыты? Конечно, вы не письмом занимаетесь? Ха! ха! ха!» – «То-то, фон Кребс! Все знает, что у меня делается!» – и проч. и проч. Однако ж они учтивы. Лишь только наша француженка показалась, все встали и за обедом служили ей с великим усердием. – Как бы то ни было, только в другой раз рассудил я за благо обедать один в своей комнате, растворив окна в сад, откуда лились в мой немецкий суп ароматические испарения сочной зелени.

Вчерась же после обеда был я у славного Канта, глубокомысленного, тонкого метафизика, который опровергает и Малебранша и Лейбница, и Юма и Боннета, – Канта, которого иудейский Сократ, покойный Мендельзон, иначе не называл, как der alles zermalmende Kant, то есть все сокрушающий Кант. Я не имел к нему писем, но смелость города берет, – и мне отворились двери в кабинет его. Меня встретил маленький, худенький старичок, отменно белый и нежный. Первые слова мои были: «Я русский дворянин, люблю великих мужей и желаю изъявить мое почтение Канту». Он тотчас попросил меня сесть, говоря: «Я писал такое, что не может нравиться всем; не многие любят метафизические тонкости». С полчаса говорили мы о разных вещах: о путешествиях, о Китае, об открытии новых земель. Надобно было удивляться его историческим и географическим знаниям, которые, казалось, могли бы одни загромоздить магазин человеческой памяти; но это у него, как немцы говорят, дело постороннее. Потом я, не без скачка, обратил разговор на природу и нравственность человека; и вот что мог удержать в памяти из его рассуждений:

«Деятельность есть наше определение. Человек не может быть никогда совершенно доволен обладаемым и стремится всегда к приобретениям. Смерть застает нас на пути к чему-нибудь, что мы еще иметь хотим. Дай человеку все, чего желает, но он в ту же минуту почувствует, что это все не есть все. Не видя цели или конца стремления нашего в здешней жизни, полагаем мы будущую, где узлу надобно развязаться. Сия мысль тем приятнее для человека, что здесь нет никакой соразмерности между радостями и горестями, между наслаждением и страданием. Я утешаюсь тем, что мне уже шестьдесят лет и что скоро придет конец жизни моей, ибо надеюсь вступить в другую, лучшую. Помышляя о тех услаждениях, которые имел я в жизни, не чувствую теперь удовольствия, но, представляя себе те случаи, где действовал сообразно с законом нравственным, начертанным у меня в сердце, радуюсь. Говорю о нравственном законе: назовем его совестию, чувством добра и зла – но они есть. Я солгал, никто не знает лжи моей, но мне стыдно. – Вероятность не есть очевидность, когда мы говорим о будущей жизни; но, сообразив все, рассудок велит нам верить ей. Да и что бы с нами было, когда бы мы, так сказать, глазами увидели ее? Если бы она нам очень полюбилась, мы бы не могли уже заниматься нынешнею жизнью и были в беспрестанном томлении; а в противном случае не имели бы утешения сказать себе в горестях здешней жизни: авось там будет лучше! – Но, говоря о нашем определении, о жизни будущей и проч., предполагаем уже бытие Всевечного Творческого разума, все для чего-нибудь, и все благо творящего. Что? Как?.. Но здесь первый мудрец признается в своем невежестве. Здесь разум погашает светильник свой, и мы во тьме остаемся; одна фантазия может носиться во тьме сей и творить несобытное». – Почтенный муж! Прости, если в сих строках обезобразил я мысли твои! Он знает Лафатера и переписывался с ним. «Лафатер весьма любезен по доброте своего сердца, – говорит он, – но, имея чрезмерно живое воображение, часто ослепляется мечтами, верит магнетизму и проч.» – Коснулись до его неприятелей. «Вы их узнаете, – сказал он, – и увидите, что они все добрые люди».

Он записал мне титулы двух своих сочинений, которых я не читал: «Kritik der praktischen Vernunft» и «Metaphysik der Sitten» («Критика практического разума» и «Метафизика нравов» (нем.). – Ред.) – и сию записку буду хранить как священный памятник.

Вписав в свою карманную книжку мое имя, пожелал он, чтобы решились все мои сомнения; потом мы с ним расстались.

Вот вам, друзья мои, краткое описание весьма любопытной для меня беседы, которая продолжалась около трех часов. – Кант говорит скоро, весьма тихо и невразумительно; и потому надлежало мне слушать его с напряжением всех нерв слуха. Домик у него маленький, и внутри приборов немного. Все просто, кроме… его метафизики.

Здешняя кафедральная церковь огромна. С великим примечанием рассматривал я там древнее оружие, латы и шишак благочестивейшего из маркграфов бранденбургских и храбрейшего из рыцарей своего времени. «Где вы, – думал я, – где вы, мрачные веки, веки варварства и героизма? Бледные тени ваши ужасают робкое просвещение наших дней. Одни сыны вдохновения дерзают вызывать их из бездны минувшего – подобно Улиссу, зовущему тени друзей из мрачных жилищ смерти, – чтобы в унылых песнях своих сохранять память чудесного изменения народов».- Я мечтал около часа, прислонясь к столбу.- На стене изображена маркграфова беременная супруга, которая, забывая свое состояние, бросается на колени и с сердечным усердием молит небо о сохранении жизни героя, идущего побеждать врагов. Жаль, что здесь искусство не соответствует трогательности предмета! – Там же видно множество разноцветных знамен, трофеев маркграфовых.

Француз, наемный лакей, провожавший меня, уверял, что оттуда есть подземный ход за город, в старую церковь, до которой будет около двух миль, и показывал мне маленькую дверь с лестницею, которая ведет под землю. Правда ли это или нет, не знаю: но знаю то, что в средние века на всякий случай прокапывали такие ходы, чтобы сохранять богатство и жизнь от руки сильного…

Всерьез о разделе Германии после окончания войны союзники заговорили на Тегеранской конференции в 1943 году, когда стало ясно, что Гитлер проиграл и его поражение - это вопрос времени. Тогда впервые Сталин поднял вопрос о передаче Кенигсберга и части Восточной Пруссии СССР, увязав его с компенсацией Польше территориальных потерь на востоке за счет общирных кусков немецкой территории. Советское правительство хотело расширить свою часть побережья Балтийского моря, раз предоставилась такая удобная возможность и Восточная Пруссия все равно исчезала с карты - большая ее часть должна была отойти к Польше.

В Тегеране союзники не пришли к единому мнению по этому вопросу, но в Ялте вопрос о Кенигсберге был решен и решение Потсдамской конференции по этому вопросы было следующим:

Конференция рассмотрела предложение Советского Правительства о том, чтобы впредь до окончания решения территориальных вопросов при мирном урегулировании прилегающая к Балтийскому морю часть западной границы СССР проходила от пункта на восточном берегу Данцигской бухты к востоку - севернее Браунсберга - Гольдапа к стыку границ Литвы, Польской Республики и Восточной Пруссии.
Конференция согласилась в принципе с предложением Советского Правительства о передаче Советскому Союзу города Кенигсберга и прилегающего к нему района, как описано выше. Однако точная граница подлежит исследованию экспертов.

Однако после того, как Кенигсберг отошел к СССР, его присоединения к РСФСР не было автоматическим. С исторической точки зрения казалось намного более логичным передать его Литовской ССР, поскольку изначально на территории Восточной Прусси жили балты - пруссы, что и следовало из названия региона. Сталин с логикой дружил и в самом конце 1945 года предложил 1-му секретарю компартии Литвы Снечкусу забрать Калиниград себе. Как это не покажется странным, литовцы от такого подарка отказались, и тогда новые земли попросили себе белорусы.

Руководство БССР по главе с Пономаренко направило Сталину официальное письмо с просьбой присоединисть Кенигсберг к Белоруссии. Так республика получила бы выход к морю, а соеднинить эту область с остальной территорией БССР предполагалось за счет земель Литовской ССР, которая в порядке компенсации за такой корридор получила бы ряд приграничных белорусских районов. Специалисты из БССР несколько месяцев обследовали Восточную Пруссию и предоставили Сталину подробный отчет и план по включению этих земель в БССР. Учитывая, что по итогам Великой Отечественной войны белорусы потеряли часть своей территориии, по ставнению с 1941 годом республика стана меньше (Белостоцкую область в 1944 году вернули Польше), с точки зрения Пономаренко такое решение было бы справедливым. Сталин вроде бы согласился, но тут снова свою роль сыграла Литва - руководство Литовской ССР отказалось меняться территориями с БССР.

Таким образом, речь в любом случае шла об анклаве. Литовцы отказались забрать Калиниград себе, помешали сделать это белорусам и Сталин пешил включить эти территории в состав РСФСР. В апреле 1946 года была образована Кенигсбергская область, а летом после смерти Калинина город был переименован в Калиниград.

Взял здесь. https://zen.yandex.ru/media/zeitgeist/pochemu-sssr-zabral-sebe-kenigsberg-i-chto-s-nim-bylo-dalshe-5c275c29cffc6400aaeca9d4?fbclid=IwAR3W7CJaRyUDiB82k37EW3sOee1qmrg7gja7ERGRajGyVIz_NFt476CMRFg

Надо ввести Ф.И.О , а затем поиск.

http://podvignaroda.mil.ru/?#tab=navHome 

Вот нашел наградной лист, и описание подвигов своего деда! Горжусь!

Вечная и светлая память тебе дед!

11.07.2011SOS! Вандалы посягают на обелиск Барклаю-де-Толли в Нагорном работы К.Шинкеля (1821) - памятник федерального значения. Выбита боковая панель с барельефом с западной стороны. Нанесены удары по панелям справа и слева от нее, по орлам на обелиске. Внутри сооружения обнаружен подкоп под основание. Вывезена половина ограды, вторая ее часть вырвана из грунта, чтобы, по всей видимости, "подготовить" к вывозу. И это в канун 200-летия победы в Отечественной войне 1812 года! Просьба ко всем, кто что-либо знает о злоумышленниках, обратиться в милицию или в администрацию (Черняховск, Черняховский район) по телефонам 8(40141)3-21-03 (приемная), 8(40141)5-23-08 (управление культуры) либо по Интернету. См. фото на главной странице.

Моя ссылка

"Один немец - это прекрасный человек; два немца - союз или партия; три немца - война!

Один англичанин - это чудак, два - клуб, три - уже империя!

Один итальянец - тенор, два - дуэт, а три - отступление!

Что же касается японцев, то один из них - это тайна, два японца - тоже тайна и три японца - неразрешимая тайна.

.........

Русские - это адский коктейль из двух немцев, трех англичан и трех японцев!"

(с)Hermann Wilhelm Göring

Дело было в минувшее воскресенье. Погода с утра не задалась и по этой причине, помахав на море часа три спиннингом, я решил, что пора домой.

Но дома сидеть в четырех стенах категорически не хотелось и после обеда, захватив фотоаппарат, решил пройтись вдоль берега моря в надежде поймать удачный кадр. Настроение к концу дня сказать, что было испорчено, значит очень сильно приуменьшить. Вот то, что я сфотографировал, комментировать ничего не буду, итак все думаю понятно.

Чуть в стороне еще одна могила, видать, кто то решил, что его четвероногий друг тоже достоин быть упокоенным в этом месте.

Это кладбище расположено в каких-то 15-20-ти метрах от обрыва к морю, который постоянно осыпается. Думаю, еще годков несколько и детишки на пляже будут играть костями наших солдат.

Ах, да ссылка на Архив визуальной информации Восточной Пруссии

... Поводом для темы конечно явилось фото Олега, а вот предрасположенность к ней зрела давно. Сначала фотография Кексгольмского полка, потом тяга к старым фото, ретушированию, и частые просьбы друзей и знакомых - отретушировать, восстановить старые семейные фотографии. И вот спустя некоторое время у меня образовался небольшой архив. Получив согласие хозяев фотографий, заручившись гарантией безпритензионности авторов, и посоветовавшись с Олегом, решил потихоньку выкладывать скопившиеся фото на наш сайт. В надежде, что это кому-то понравится, а кто-то м.б. через фотографию узнает своих родных, близких, родственников, или просто знакомых!Ну а кто не узнает - вглядитесь в лица, зеркало человеческой души, Русской души! Как мне показалось, отношение к жизни, преданность Родине, характер, мировоззрение - всё в этих лицах! Делаю это с привеликим удовольствием, и уверен - ничто так не сближает людей, как фото. Смотрите, читайте, высказывайте свои мысли и присоединяйтесь! Наверняка, у многих в семейном архиве найдётся фото, соотв. данной тематике.

Башня, вес которой более 32 тысяч тонн, возведена на монолитном кольцевом железобетонном фундаменте шириной 9,5 метра, высотой 3 метра и диаметром (описанной окружности) 74 метра. В десятиугольной железобетонной ленте фундамента с помощью системы кольцевой напряженной арматуры (она состоит из 104 пучков, в каждом пучке по 24 проволоки диаметром 5 миллиметров каждая) создано предварительное напряжение — каждый пучок натянут гидравлическими домкратами с силой около 60 тонн.

Фундамент заложен в грунт на глубину 4,65 метра. Предполагается, что он осядет на 3—3,5 сантиметра. Устойчивость башни на опрокидывание имеет шестикратный запас.

Железобетонная опора всего сооружения—это тонкостенная коническая оболочка, опирающаяся десятью железобетонными “ногами” на банкетки фундамента. Диаметр нижнего основания этой оболочки — 60,6 метра, а на высоте 63 метров он равен 18 метрам. Верхняя часть железобетонного ствола, начиная с высоты 321 метр, выполнена в виде цилиндра с наружным диаметром 8,1 метра. Толщина стен у основания башни — 500 миллиметров.

В центре конического основания на самостоятельном фундаменте (круглая железобетонная плита диаметром 12 метров и толщиной 1 метр) возведен железобетонный стакан высотой 63 метра и диаметром 7,5 метра. В этом стакане проходят скоростные лифты, силовые кабели, кабели связи, шахта с водопроводными и канализационными стояками и аварийная стальная лестница. На стакан опираются концы балок пятнадцати междуэтажных перекрытии, в между стаканом и конусным основанием проходит лестничная клетка. Сооружение раздельных фундаментов для двух независимых конструкций — башни и стакана — позволяет передать на грунт различное давление при их неравномерной осадке.

Под действием ветровой нагрузки верхняя часть башни может колебаться, и отклонение ее вершины при сильном ветре может достигнуть 10 метров. При ветрах, которые бывают в Москве довольно часто, в среднем раз в неделю, посетители смотровых площадок и ресторана будут ощущать колебания башни приблизительно так же, как качку корабля с амплитудой 8 сантиметров при периоде колебаний в 10 секунд.

Есть у башни еще один “враг”. Это... солнце. Из-за одностороннего нагрева ствол перемещается (от искривления) у вершины на 2,25 метра, в на уровне смотровых площадок — на 0,72 метра. Для уменьшения деформаций от ветровых нагрузок и от одностороннего нагрева на расстоянии 50 миллиметров от внутренней поверхности ствола натянуто 150 стальных тросов. Общее усилие их натяжения равно 10400 тоннам—это вес океанского парохода. Тросы примут на себя растягивающие усилия и предохранят бетон от трещин, а, следовательно, арматуру — от коррозии.

На железобетонной части башни установлено несколько металлических антенн общей высотой в 148 метров. Антенны выполнены в виде стальных труб. Внутри труб имеются жесткие диафрагмы. Для обслуживания антенн до высоты 470 метров используется специальный лифт. Чтобы осматривать и демонтировать вибраторы, а также периодически красить стальные конструкции антенн, устанавливаются 6 площадок с перилами и подвешиваются люльки.

При строительстве башни широко использовались самые последние достижения строительной техники. Уникальным башенным краном БК-1000 грузоподъемностью 16 тонн (при вылете стрелы 45 метров) собирались и монтировались металлоконструкции. Ствол башни сооружался с помощью единственного в мире самоподъемного агрегата весом около 300 тонн. Бетон этому агрегату доставляли лифты.

На отдельной площадке гусеничным краном СКГ-100 (грузоподъемностью 100 тонн) собирались секции металлических антенн. Это была контрольная сборка. Одновременно на антеннах монтировалось оборудование и устанавливались вибраторы. Потом секции антенны вновь разобрали, и отдельные их части — царги — подавались краном на перегрузочную площадку на высоту 63 метра. Затем специальным краном, установленным на стволе башни, первые царги поднимались на вершину башни и монтировались так, что они вошли внутрь ее ствола на 10 метров. А после этого монтаж вели с помощью ползучего крана.

Проект архитектурно-строительной части телевизионной башни разработан ЦНИЭП зрелищных зданий и спортивных сооружений. Авторский коллектив: инженер-конструктор Н. Никитин, архитекторы Д. Бурдин, Л. Баталов, В. Милашевский, инженер-конструктор Б. Злобин, инженер-сантехник Т. Мелик-Аракелян. Отдельные части проекта разрабатывал “Моспроект-1” и 19 других проектных организаций. Генеральная проектная организация — ГСПИ Министерства связи СССР. Технологическую часть проекта осуществляет авторский коллектив под руководством инженера И. Островского.

После контрольной сборки и настройки антенн на стенде отдельные монтажные элементы (царги) весом до 25 тонн гусеничным краном переносятся в зону действия кольцевого крана. Он поднимает царгу на перегрузочную площадку на высоту 63 м. Мостовой кран, находящийся на высоте 385 и, поднимает царги на другую перегрузочную площадку, расположенную на 370-метровой высоте. Затем самоподъемный кран, передвигаясь по смонтированным царгам, устанавливает вновь поступающие царги друг на друга.

Последнее, самое верхнее звено кран поднимает за его середину. Для сохранения вертикального положения звена его нижний конец искусственно утяжеляется.

С высоты 385 м видны кольцевые пути наземных кранов. На переднем плане снимка видна брезентовая “юбка” с веревочным каркасом За ней размещаются подвесные подмости, с которых ведутся работы по закреплению наружной опалубки и осмотр наружной поверхности бетона.

Предлагаю к прочтению ПИМЕНОВО ХОЖЕНИЕ В ЦАРЬГРАД, написанное смоленским дьяконом Игнатием. 1389 год на дворе. Никаких Стамбулов, в которые у нас сейчас все летают на шопинг, да пузо погреть, ишо и в проекте не было. Да и людьми, замыслившими этот проект ещё по моему и не пахло. Язык сложный для усвоения, но это даже интереснее. Надо найти ещё летописи о походах новгородских ушкуйников, которые на ушкуях доходили не только до Золотой Орды, но ещё и давали ей.... правильно того-самого. До этого тоже добраться надо. ... Варяг в греки - это совсем далеко и вряд ли подробное описание сыщется, хотя кто его знает?

ПИМЕНОВО ХОЖЕНИЕ В ЦАРЬГРАД

Когда мы выезжали оттуда, проводил нас сам князь великий Олег Иванович Рязанский с детьми своими и боярами со многими почестями и любовью. Тогда же, поцеловавшись, разлучились. Рязанский князь возвратился в город, мы же отправились в путь свой. Князь отпустил с нами боярина своего Станислава со значительною дружиною и повелел проводить нас до реки Дона с большой осторожностью, опасаясь разбоя. Провожали нас тогда епископы многие: Феодор Ростовский, Евфросин Суздальский, епископ Рязанский Еремей грек, Исакий епископ Черниговский, Даниил епископ Звенигородский, и архимандриты, и игумены, и иноки.

Выехали же из Переяславля Рязанского в Фомину неделю, в первое воскресенье после пасхи. С нами же везли три струга и насад на колесах. В четверг подошли к реке Дону и спустили суда на реку и, водрузившись в них, поехали. На второй день дошли до Чур Михайловых, так называется то место, некогда здесь и город был. Тут помолились, поцеловали крест, и с радостью и умилением проводили нас епископы, и архимандриты, и игумены, и священники, и иноки, и бояре великого князя Олега Ивановича, поцеловались все святым целованием, и отсюда провожающие возвратились восвояси. Мы же в воскресенье святых Мироносиц оттуда с митрополитом Пименом все пошли дальше: Михаило епископ Смоленский, и Сергий архимандрит Спасский, и протопопы, и протодьяконы, и иноки, и слуги; влезли в суда и поплыли рекою Доном на низ. Было же это путешествие печальное и унылое, страшное запустение повсюду, и не видно было на берегах ничего: ни городов, ни сел. А когда-то в древности здесь были красивые города и очень благоустроенные места, теперь же все запущено и не населено. Нигде не увидишь человека, только запустение великое и зверей множество: козы, лоси, волки, лисицы, выдры, медведи, бобры, птицы — орлы, гуси, лебеди, журавли и прочие. Запустение великое.

На второй день речного плавания минули две реки — Мечу и Сосну. В третий день прошли Острую Луку. В четвертый же день прошли Кривой Бор. В шестой же день дошли до устья Воронежа-реки. Утром же, мая 9 дня, в воскресенье, на память святого чудотворца Николы, приехал к нам князь Юрий Елецкий с боярами своими и со многими людьми. Послал к нему вестового князь великий Олег Иванович Рязанский. Он же исполнил повеление, и воздал нам почести, и принес радость и утешение большое.

Оттуда же приплыли к Тихой Сосне и видели скалы каменные белые, дивно и красиво стоят рядом, как небольшие стога, белые и очень светлые, стоят над рекою над Сосною.

Тогда же минули реку Червленый Яр, и Битюк-реку, и Хопер-реку. В воскресенье же, в день памяти Самарянина, проплыли мимо устья реки Медведицы, минули реку Горы Высокие и Белый Яр реку. В понедельник же проплыли мимо горы каменной Красная, во вторник же минули город Терклий, но это по существу не город, а только городище. Тогда же и Перевоз минули и впервые встретили татар, много очень было их, как листья или как песок.

В среду же проплыли мимо Великой Луки и минули царев улус Сарыхозин, и отсюда начал нас страх одолевать, так как вошли в землю Татарскую, татар же множество по обе стороны реки Дона. В четверг же плыли мимо Бек-Булатова улуса и видели такое великое множество татарских стад, что трудно себе и представить в уме: овцы, козы, волы, верблюды, кони. В пятницу минули Красные горы. В воскресенье шестое, в день памяти Слепого, проплыли мимо улуса Ак-Бугин и здесь многое множество татар и бесчисленные стада всякого скота. Татары же нас ничем не обижали, только расспрашивали нас везде, мы же отвечали, а они, слышав наши ответы, никакой пакости нам не творили и молоко нам давали, и так с миром в тишине мы плыли.

В понедельник прошли Бузук-реку. В канун праздника Вознесения добрались до моря, до города Азова. В воскресенье же седьмое, в день памяти святых Отцов, пересели и перенесли поклажу в другой корабль на устье Дона-реки, под городом Азовом. Тогда в Азове жили фряги и владели этим местом, и мы отошли с устья в море и встали на якоря. Некие же люди в городе оклеветали нас перед фрягами. На рейде догнали нас фряги на лодках и наскочили на корабль наш быстро. И был топот большой на палубе корабля, а мы все, находящиеся в корабле, не ведали, что происходит. Вышли на палубу и увидели большое смятение.

И говорит мне владыка Михаил: “Игнатий, что, брат, так стоишь, не имея никакой печали?” Я же сказал: “А что происходит, господин мой?” И сказали мне: “Эти фряги из города Азова пришли, нашего Пимена митрополита взяли, связали и увели, а с ним Ивана протопопа, и Григория протодьякона, и Германа архидьякона, и Михаила дьякона. Будто бы должны фрягам. Мы с ними без вины погибаем”.

Тогда же мы спросили старшего этих фряг: “Что хотят с нами сделать?” Он же ответил: “Вы не бойтесь, то принадлежит вам, то вы все свое возьмете”. Вскоре они были удовлетворены митрополитом Пименом, взяли необходимую плату и всех нас отпустили невредимыми.

И пробыли там один день и на второй день отплыли оттуда. Ветер был добрый, попутный, плыли морем в большой радости и в веселии. В третий же день подул тяжкий ветер, встречный. И приняли муки великие, боясь кораблекрушения, так и сами корабельщики не могли стоять, сильно сбивались ветром с ног и сваливались, как пьяные. Но миновали пролив Азовского моря и вышли в великое море. В шестой день плавания, в субботу, миновали Кафинский пролив и Сурож и, пройдя мимо, плыли спокойно четыре дня: воскресенье, понедельник, вторник и среду. В пятый же день, в четверг, поднялся сильный встречный ветер и погнал нас по морю в левую сторону, к городу Синону, и попали в залив близ города Синона. И некоторые из города Синона посетили нас, пищею и вином угостили добро. Здесь мы и пробыли два дня.

Тогда же повеял добрый и попутный ветер, и мы поплыли близ берега. Здесь горы были очень высокие, на половине этих гор терлись облака, плывя по воздуху. Когда же прошли немного под этими горами, напротив города Амастра, заговелись к Петрову дню. Во вторник прошли мимо Пандораклии. В среду же сильно повеял встречный ветер, и мы возвратились в Пандораклию и пробыли здесь, в Пандораклии, девять дней. Тут есть церковь святого Феодора Тирона, тут же и мучение ему было, в ней же и похоронен он. Оттуда пошли в лодках к Царьграду на Рождество святого Иоанна Предтечи. Утром в пятницу минули Диаполь-город. В субботу обедали на устье реки Сахара. В воскресенье минули город Дафнусий и Карфию-город. Затем пришли в город Астравию и там задержались, пытаясь узнать о турецком султане Амурате. Известно было, что турецкий султан Мурат пошел войной на Сербию деспота Лазаря.

Была битва в 6897 (1389) году. Об этом нам поведали горожане, бывшие в Турецкой державе. И волнение большое и мятежности много в той стороне. И мы побоялись мятежа. Отпустил митрополит Пимен к Царьграду разведать обстановку в Царьграде чернеца Михаила, а епископ Смоленский Михаил меня, Игнатия, а архимандрит Сергий Азаков своего чернеца.

И пошли мы из города Астравия в воскресенье, в Петров день. Утром пошли от Фили, минули Риву, пришли к устью и минули Фонарь. Ветер способствовал нам, и прибыли мы в Царьград с радостью неизреченною.

В понедельник, после Петрова дня, во время вечерни, подошли к нам русские, живущие здесь, была радость большая и нам и им. Утром же, месяца июня в 29 день, в самый праздник святых апостолов Петра и Павла, благодаря господа бога, вошли в Константинополь. Утром того же месяца в 30 день, пошли к церкви святой Софии, она же Премудрость божия. И дойдя до Великих ворот, мы поклонились иконе пречистой Богородицы. От нее изошел голос Марии Египетской, когда возбранила ей божественная сила войти в святую церковь в Иерусалиме на поклонение честного Креста. И осознала Мария согрешения свои и, умилившись, попросила быть поручницей себе пречистую Богородицу, и та сказала ей: “Сейчас внезапно услышь голос, идущий издалека: если Иордан пройдешь, добрый покой обрящешь”. И мы поклонились этой святой и честной иконе пречистой Богородицы,— она стоит внутри церкви святой Софии,— поклонились и прочим святым иконам и мощам целебным святых и святым ракам чудотворным, и приложились к трапезе, на которой лежат святые страсти Христовы, и потом приложились к гробу святого Арсения патриарха и ко многим святым. Приложились также к трапезе Авраама, на ней же он угощал Христа бога, явившегося Троицей. Также приложились к одру железному, на котором христовых мучеников сжигали. И пробыли все утро в этой церкви, поклонялись и удивлялись чудесам святых и их величию и красоте безмерной церковной.

И, отслушав святую литургию, мы вышли из церкви на двор Константинов. И видели здесь дворец царский, вблизи есть и игрище царское, которое зовется Ипподромом. Там стоит столп медный, как будто из трех прядей свит, вверху же разъединены эти пряди. И на каждом конце этих прядей по змеиной голове, камнями и бисером убранные. В том же столпе запечатан яд змеиный. Здесь же и иные столпы многие каменные и медные и чудесного много. И мы это смотрели и удивлялись.

Месяца июля в 1 день, на память святых чудотворцев Козьмы и Демьяна, пошли мы в монастырь святого Иоанна, который по-гречески называется Продром, по-русски же Предтеча. И тут поклонились и приложились, нас здесь приняли добро и успокоили там живущие русские люди. На третий день пребывания в Царьграде, июля месяца во 2 день, в память Положения ризы пречистой Богородицы, пошли в Лахерну и приложились там к святой раке, где лежит риза и пояс пречистой Богородицы. Оттуда пошли к Апостольской церкви, поклонились и приложились со многим страхом и трепетом к святому столпу, к нему же был привязан и бит господь наш Иисус Христос во время вольных его мучений, сорок ран он принял ради спасения нашего.

Тут же находится камень Петра апостола, на нем он горько плакал об отступлении своем во время вольного страдания Христа. Здесь же поклонились иконе пречистой Богородицы, которая явилась святому старцу в пустыне. Там же видели гробы императоров, святого и великого и равноапостольного Константина царя, и великого Феодосия царя, и Феодосия Малого, и иных многих. Там же и в той же стороне видели церковь небольшую и в ней икону Спаса великого, от него же услышал голос прощения человек, лежащий на одре и с верою каящийся в своих грехах. Там же, в приделе, видели мощи святого Спиридона епископа и Полиекта, и мощи Иоанна Златоуста, и мощи святого Григория Богослова патриарха, в каменных ковчегах запечатаны.

В третий же день месяца июля ходили к святому Антонию патриарху, поклонились и благословение от него приняли. В четвертый же день пошли и поклонились образу великого архангела Михаила, который явился отроку, стерегущему снасти, и нашел много золота, брошенного монахами в море. В шестой день ходили к пречистой Богородице Одигитрии, по-русски называется Наставница, поклонились и приложились к ней со страхом и трепетом, взяли благословение и помазались миром с радостью. И ходили в великий и честный монастырь Пантократор, приложились к святой доске господней, на нее же, когда сняли с креста, положили тело Христово и на ней же слезы Богородицы изобразились. Там же есть корчага, из самородного камня сделанная, в ней Христос воду в вино превратил. И хранят в ней ныне освященную в день святого Богоявления воду. Там же видели лежащие головы святых мучеников Сергия, и Вакха, и Якова Перского. В восьмой день ходили и поклонились образу Христа, сотворившему чудо о купце Федоре.

После этого, в шестнадцатый день месяца июля, пришел Михаил епископ Смоленский в Царьград.

Затем, в двадцать четвертый день того же месяца, ходили в монастырь святого и великого Афанасия патриарха, ему дала посох на патриаршество пречистая Богородица, приложились к мощам его, многие исцеления подает приходящим с верою. Оттуда ходили в монастырь Перевлет, приложились там к мощам святых и святого священномученика Григория, от которого исцеление бывает всем, с верою приходящим. Здесь же хранится и рука святого Иоанна Предтечи, крестителя Христа. В тридцать первый день июля ходили вверх церкви святой Софии и видели сорок окон, они наверху, в шее церкви, одно окно измерили, с простенком две сажени в высоту и в ширину две сажени, и удивлялись, как предивно и изрядно устроено. Месяца августа в первый день ходили в церковь при дворе Константина, она называется Десятинной церковью. В ней столпы пречудные и изумительные. В них отражаются все проходящие люди, как в зеркале, видны все отражения. И много этому удивлялись.

Оттуда ходили на берег моря, где целебный песок, а над ним церковь святого Спаса. В ней есть святой и чудотворный образ господа и мощи святого и равноапостольного Аверкия, от которых творится много чудес и знамений. Августа во второй день ходили в монастырь святого Стефана первомученика, поклонились и приложились к его святым мощам. В пятый день того же месяца ходили в Пигии и поклонились пречистой Богородице и пили святую воду целебную и умывались ею.

В восьмой день того же месяца ходили в монастырь Перивлекта, приложились к руке Предтечи, к голове святого патриарха Григория Богослова, ко лбу святого Стефана Нового и к иконе Господа. От этой иконы изошел голос царю Маврикию. Здесь же запечатано много мощей святых. Там же находится потир из топаза, камня драгоценного, и многое множество мощей святых. В девятый день месяца августа ходили в церковь Пантакратора, видели в сосудохранительнице святое Евангелие, писано все золотом рукою императора Феодосия Малого. Там приложились к крови господней, истекшей из его ребер во время распятия на кресте.

Тогда же разболелся митрополит Пимен и скончался месяца сентября в одиннадцатый день. И тело его привезли, похоронили за пределами Царьграда, на берегу моря, напротив Галаты, в церкви Иоанна Предтечи.

Тогда же в Царьград и митрополит Киевский Киприан прибыл для поставления на русскую метрополию. Так же и Пимен митрополит, когда был жив, на поставление на то же место ехал к патриарху Антонию в Царьград. Бог же их судьбы так устроил: митрополит Пимен скончался, как уже писал, а просвященный Антоний патриарх благословил Киприана митрополитом на Киев и на всю Русь и отпустил его с почестями.

И пошел Киприан на Русь месяца октября в первый день, а с ним Михаил епископ Смоленский, и Иоанн владыка Волынский и еще два митрополита греческих, и Федор архимандрит Симоновский, духовный отец великого князя Дмитрия.

Спустя немного времени после их отъезда прибыл вестовой и сообщил, что русские утонули на море, только один корабль с митрополитом был спасен и что с владыками корабль пропал без вести. А некоторые говорили, что они утонули, другие же говорили, что разбойниками были перебиты, иные утверждали, что от сильного ветра море очень взволновалось, и они были отнесены в Амастрию, другие же говорили — в Дафнусию.

Спустя несколько дней пришла грамота от Киприана митрополита всея Руси, поведавшая о многих бедах их морского плавания, о страшных приключениях в пути, о том, какие были гром, и треск, и молния и как от страшных волн их души были близки к смерти. От великого ветра и вихря развеяны были их корабли по морю, и они не видели друг друга и не знали, где кто был. Но божиею благодатью буря перестала, наступила тишина, мало-помалу собрались, кто был спасен, и приплыли к Белгороду, все здравы божиею милостию и пречистой его матери и пошли на Русь. Мы же, прочитав эти слова в написанной к нам грамоте от Киприана митрополита всея Руси, радостны были, и сорокоуст по Пимене митрополите по церквам и по монастырям заказывали, и святые места смотрели, и многоцелебным гробам и чудотворным мощам поклонялись.

Видели месяца февраля в одиннадцатый день, в неделю Блудного, как венчан был царь Мануил Цареградский с царицею на царство в 6899 (1391) году и как был благословлен и поставлен отцом их преосвященным Антонием патриархом. И поставление его на царство проходило так. Ночью была служба всенощная в великой церкви патриаршей, в Софии, которая называется Премудростью божией. Когда наступил день, мы пришли туда, и нам позволили смотреть обряд поставления на царство. Собралось народа многое множество, мужчины внутри святой церкви Софии, а женщины на хорах. И было это так удивительно и любомудренно. Все женщины стояли на хорах за шидяными занавесами, а лица их украшены прелестно, и смертным из народа никому нельзя было их увидеть.

Мужчины и все из них преклонного возраста одеты в дорогие одеяния, но без щегольства. Женщин нельзя было увидеть в этой церкви, они, стоявшие на хорах, видели все. Певцы стояли чудесно наряженные, одежда их, напоминавшая стихари священников, широкая и длинная, также и рукава широкие и долгие, одни камчатные, другие шидяные, наплечники расшиты золотом и бисером, с кружевами. На головах их остроконечные шапки с золотом, и с бисером, и с кружевами. И многое их множество собрано. И так все было чинно. Старейший же их муж (хормейстер) дивен и красив очень, сединами как снег белелся. Были же здесь и представители Рима, и Испании, и Флоренции, и Галаты, и царьградцы, и Венеции, и Венгрии. И они выглядели чудесно. Стояли в два ряда, и каждый признак своей земли имел на себе: одни одеты в багряные бархаты, другие в вишневые бархаты, иные в темно-синие бархаты, иные в черные бархаты, все же старомодно и не щегольски. Представители каждой страны имели свое лицо, свои отличия: у одних на грудях жемчуг, у других обруч золотой на шее, у иных цепь золотая на шее и на груди, люди каждой страны имели свой облик и свои отличительные признаки. Под хорами на правой стороне был чертог — возвышение из двенадцати ступеней, шириною две сажени, закрытое красным червецом; на нем поставлены две скамьи золотые. Ночью царь Мануил был в своем дворце, а когда наступил первый час дня, он сошел с полатей и вошел в святую церковь передними великими дверями, которые называются Царскими дверями.

А певцы пели пречудно и странно, уму непостижимо. И шествовал царь так медленно и тихо от передних дверей до чертога. По обе стороны царя шли двенадцать вооруженных воинов, одетых с головы до ног в железную броню. А перед ними шли два знаменосца, волосы их черные, а знамена их, одежды и шапки красные. А перед этими двумя знаменосцами шли приставы (подвойские), посохи их серебром и золотом окованы, а концы посохов жемчугом унизаны.

Когда царь дошел до чертога и вошел в пресветлый чертог, облачился в царскую багряницу и диадему царскую, а венец царский положили около головы на столбики. Вышел царь из чертога, взошел наверх, привел царицу, и сели оба на скамьях золотых. Тогда началась божественная литургия, а царь сидит на золотой скамье, также и царица сидит на золотой скамье. И когда царю надо было приступить к выходу, пришли два великих архидьякона к царю и сотворили малый поклон, только головы свои к грудям своим немного наклонили благочинно очень и уставно.

И встал царь и пошел к алтарю, а знаменосцы перед ним шли и вооруженные воины по обе его стороны шли. Когда вошел царь в святой алтарь, встали знаменосцы и вооруженные воины перед святым алтарем по обе стороны святых дверей царских. Одели царя в священный филонец мал, до пояса, багряный, как малая ризница багряная, только до пояса. И пошел царь к выходу из алтаря, свечу в руке держа.

Антоний же патриарх стоял на своем месте посреди церкви. И сотворил патриарх выход, взошел на священный амвон, и царь вместе с ним. Принесли к патриарху покрытый царский венец на блюде, также и царицын покрытый венец принесли к патриарху на блюде.

Благословившись у патриарха, два великих архидьякона подошли к царице и, подойдя, сотворили малый поклон, только головою до груди своей поклонились благочинно и уставно. Пришла царица до амвона. Преосвященный патриарх поднес крест к царю, дал ему крест в руку и, взяв царский венец и благословив царя, возложил на голову его царский венец, а другой венец дал патриарх в руку царя и повелел ему возложить на царицу, царь и возложил этот венец на царицу. Он сошел с амвона вниз и, стоя внизу, помахал патриарху на амвон рукою, а патриарх, стоя на амвоне, издали благословил рукою своею царя и царицу. Они же оба вместе равно поклонились патриарху, пошли на свои места и сели на золотые скамьи. Патриарх сошел с амвона и вошел в святой алтарь Царскими дверями.

Когда херувимская песнь окончилась, пришли великие архидьяконы и сотворили царю малый поклон, только головою к грудям своим приклонились благочинно и уставно. Тогда встал царь с волнением и трепетом и с великим вниманием, очень благочинно пошел в алтарь. И одели его в священный филонец. Впереди всех шел царь перед святыми Царскими воротами, свечу зажженную держа в руке. Так он из алтаря выходил и в алтарь входил впереди всех, и за ним благочинно и очень уставно шествовал великий собор с великою красотою, почестью и славою священною и божественною.

И настолько было это благочинно, чествованно и прекрасно, что превосходит человеческие понятия. Долго продолжалось шествие со святыми дарами: пока херувимская песнь исполнялась от начала и до конца — так и шествие продолжалось. После перенесения в святой алтарь священных и божественных даров, кадит царь около священного престола; и пребывает царь в алтаре для святого причащения. И когда наступает время святому причащению, приходят двое великих архидьякона, поклонившись слегка царице, только головою своею к грудям своим, благочинно и очень уставно. Когда же сойдет с престола царица вниз, то стоящие люди раздирают всю занавес чертожную царскую, сколько кто сумеет захватить себе. И входит царица с великим страхом и трепетом, и умилением, и смирением южными дверями в крыло алтаря, и дают ей святое причастие. Царь же у патриарха со священниками причащается у престола Христова. Выходит патриарх из алтаря и садится на свое святительское место, после выхода из алтаря. Подходит к нему царь в царской багрянице и диадеме, патриарх благословляет его самого и царицу его. И наказывает ему непоколебимо соблюдать завет православия и никогда не нарушать уставы древние, не захватывать не свое, царское, и приобрести прежде всего страх божий и помнить о смерти, так как из земли пришел и в землю ляжешь, и прочее, как это значится в уставах.

После речи патриарха никто еще не может и не смеет подступить к царю и сказать ему здравицу: ни князья, ни бояре, ни воины. Но только могут подойти к нему мраморщики и гробовщики, принести на показ различного вида мрамор и камни. Подойдут к нему и спросят: “Какого вида, самодержец, должен быть твой гроб?” Притчею напомнят ему: “Человек смертен и тленен. Не забывай это в нашем суетном, и исчезаемом, и скоропогибаемом бедном житии. Печись о своей душе и благочестно царство строй, на сколько ты велик, на столько смирят себя, так как сильные сильнее истязаны будут. Как богохульные согрешают перед богом, так и горделивые в гордости своей согрешают перед богом. Но больше всего имей всегда страх божий, и смирение, и любовь, и милость, тогда и сохранен будешь и соблюден небесною любовью и милостию господнею”.

И после такого наставления, как об этом в уставе написано, началось шествие князей, полководцев, военачальников и воинов и всех вельмож и говоривших царю по их обычаю.

Повенчавшись на царство и потом благословясь у патриарха с великою тихостью, смирением и со страхом божиим, царь выходит из церкви весьма благочинно, как некий великий священноначальник, его осыпают золотыми монетами. Народ же расхватывает их каждый руками своими.

Так по древнему преданию поставлялись цари на царство и так Мануил царь поставлен был Антонием патриархом и священным собором по завещанному из древности порядку.

[*]Кто знает точно, для каких целей изготавливались, причём hand made, эти столбы?

[*]Кто их изготавливал и где?

[*]Зачем их зарывали в землю (в насыпь) на 8-мь 10-ых длины вдоль ж.д. полотна?

[*]Что означает(символизирует) данное изображение в контексте именно этих изделий?

С уважением. Виктор В.

Написал по электронке в музей мирового океана - может заинтересуются? пока безответно.